Его покорность подкупает лучше сладкой конфетки. Илай высокий, сильный, воспламеняющийся по щелчку пальцев, но такой удивительно нежный в своих прикосновениях. Пальцы трогательно аккуратные, проводят по коже будто бы едва касаясь. Так, словно не способны переломить хребет, а только заигрывать чувствительность, тактильностью, терпением. Его взгляд в обрамлении лучиков-морщинок ласкового прищура выглаживает что-то внутри, будто там не органы, кости и мышцы, а звериная шерсть прогибается под прикосновением. Даже движения - расслабленно-медленные, вальяжные. Холт перетекает из одной позы в другую словно текучий мед. Смотреть на него сладко-сладко и эта сладость оседает на языке, покалывает на губах желанием очередного поцелуя так отчетливо, что даже пугает. Ее хочется попробовать на вкус, слизать со скул, подбородка, шеи получая таки доказательства своей правоты, но вместо этого можно только смахивать приставучие капли с груди и предплечий. Ограничивать себя на кровати, в окружении подушек и под ярким светом лампы пока все еще получается.

Кухня. Вечер. Их двое. Пожалуй впервые за...сколько?
Делает шаг в сторону.
Приглашение?
Пожалуй.
Он не против.
Подстраивается с легкостью. Прячет за улыбкой свое желание зарыться носом в темный шелк волос. Наклоняется над плечом с любопытством рассматривая, то над чем с таким сосредоточенным выражением трудится партнер, втягивает носом родной запах, впитывает грудью тепло. Из тела тут же выходит рабочая собранность, нерешенные проблемы, строгость... Рядом атмосфера полна домашнего уюта из-за чего говорить лишнего просто не хочется. Трепаться о работе - такая банальщина...
- Помочь? - простой вопрос натыкается на пропитанный иронией взгляд...
Это без труда расшифровывается как "Я один нанимался?".
На мгновение прикрытые глаза - "Как скажешь, дорогой".
Он подкатывает рукава рубашки под прицелом коротких осмотров. Нарочито медленно совершает их общий традиционный ритуал - надевает передник и моет руки. Чувствует кожей распространяющееся по кухне настороженное ожидание всерьез раздумывая - а не подразнить ли именно сейчас? Легким щелчком пальцев посылает едва теплую каплю воды в сторону занятого шинкованием овощей партнера. В ответ получает снисходительный вздох.
В ответ не летит нож. Не летит колкая ругань. Один только этот звук заставляет примирительно поднять руки, а потом с напускным виноватым видом взяться за дело - разделку распятой на доске тушки индейки. Прикушенная щека не позволяет проявиться на губах улыбке.
Он же знает какой милый сейчас?
Вряд ли.
Зато точно знает насколько приятно стоять рядом, практически чувствуя тепло чужого бедра. Отступать и напирать, смещаясь будто бы в танце, улавливая даже не посыл, а только намек на намерение. Подавать нужный соус, получать в обмен чистую миску для выверенных кусочков. Укладывать все в форму в четыре руки невзначай касаясь кончиков пальцев.
Сколько лет прошло с того момента, когда подобное стало привычным явлением?
- Много.
Это скорее ответ на плохо подобранный размер тары для запекания. Но так просто принять его за отсчет проведенного вместе времени.
- Мало.
В ответ вновь иронично приподнятая бровь и ухмылка, которую очень уж хочется спрятать под своими губами.
- Обжора.
- Конечно.
Будущий ужин спрятан за дверцей духовки. Температура выставлена, а салат подготовлен. На кухне все еще витает уютная тишина. Ее эпицентр в виде поджарой фигуры можно обнять в ту секунду, когда фартуки вновь вывешены словно штандарты венчающие очередную победу. Заключить в кокон из собственного тепла, укладывая подбородок на плечо. Привычный жест.
- Устал? - можно прошептать на ухо, разделяя мгновение слабости только друг с другом.
- На тебя хватит!
Бравада в словах - отмашка для тихого смеха, спрятанного в чужой рубашке. Радость от проведенного вмести времени выходит вместе с ним, лопается внутри подобно веселым пузырькам шампанского.
Чувствует ли он то же самое?
Чувствует. Это проскальзывает в расслабленной позе, пальцах сцепленных с его в захвате. Они нежны. Чутки. По своему мягки. Хотя только познав их жесткую хватку можно осознать насколько это ценно именно сейчас.
- Ривер?
- М?
- Ты милашка, знаешь?
- Обалдел?!
Тычок под ребра острым локтем пусть и болезненный, но только еще больше заставляет увериться в своем застарелом наблюдении. Руки приходится разжать. Удерживать ягуара - себе дороже.
- Сервировка.
- Есть, сэр-р, - только с ним можно позволить себе так дурачиться.
- Эдвард, - а нахмуренные брови давно уже не являются признаком обязательной злости, - Огребешь.
Приходится отвернуться, чтобы достать тарелки.
- Потом расскажешь.
- Что?
- Где милое нашел.

Колорадо-Спрингс, штат Колорадо
Родиться в семье военного все равно что иметь безлимитную подписку на постоянные переезды, казенную мебель и пометки о множестве школ в личном деле. Так что Дику с ранних лет пришлось учиться вливаться в новые коллективы. В Нашвилле, где он появился на свет родители надолго не задержались, как и во всех городах позже. Впрочем строгое воспитание отца не давало даже помышлять о том, чтобы пожаловаться. Дик с самого детства знал - солдаты не ноют, солдаты решают проблемы, солдаты точно знают цель и следуют приказам.
Он им и следовал.
Закончив школу, поступил в  военную академию точно зная, что его ждет такая же "увлекательная жизнь" как и у родителей. Разве что в звании повыше если повезет. Отец был горд, мать заправляла за ухо поседевшую прядь и тайком смахивала слезы провожая в корпус. Там же Хаммер достаточно сильно натерпелся и из-за своей фамилии и результативности. Радовало только то, что девицы все так же вились вокруг мужчин в форме.
Окончание учёбы и интеграция в подразделение морской пехоты совпали с войной в Ираке.
Хаммер со своим подразделением принял участие в первой операции.
А затем были годы ада.
К такому не готовят в учебных центрах. Отец, сухой как выбеленный океаном корень и с холодными как жидкий азот глазами не рассказывал на что это похоже на самом деле. С другой стороны, для вице-адмирала Хаммера война была красивой легендой, учениями и умением стратегически мыслить. Дик же попал в пропахшую гарью, горелой резиной и обугленными телами мясорубку, где песок и железо, и люди — все воедино перемалывают гигантские жернова, оставляя по себе только вычерненные скелеты брошенной техники и опустевшие деревни, города, глазницы присыпанных песком черепов.
Дик все еще хотел быть хорошим парнем. Защищать своих, оберегать тех, кто рядом, прикрывать парней. Однако время сглаживает углы. Хаммера оно, наоборот, заострило, обточило как камень, обнажая лезвийные сломы. Он стал злее и холоднее. Привык отдавать приказы. Привык распоряжаться чужими жизнями, потому что зачастую лучше знал, как их сберечь.
Он увидел его впервые когда основной контингент американских войск был выведен из Ирака. Молодой журналист приехал на базу моментально выделяясь среди крепких парней своей худосочной фигуркой. Над Аареном Ладлоу посмеивались и язвили, а Дик только хмурился и незадачливо почесывал отросшие не по уставу волосы. Ему самому сложно было себе же объяснить на что же конкретно встает - обтянутую штанами задницу или же пропитанный ядом язык. Военный журналист не давал бывалым воякам спуска и остался в памяти мимолетным безумным помешательством.
В следующий раз они встретились уже в Сирии. Дик давно так не орал. Сорвал бы голос, если бы не столько лет службы в горячей точке, где нормально разговаривают только на брифингах у высшего командования, и то недолго. Выезды, в которые напрашивался бедовый журналист всегда заканчивалась черти чем. Хаммер честно старался не ставить Ладлоу в вылазки, в которых не участвовал сам. И это работало. Писака привык падать ничком в ответ на любой недовольный рев полковника и не рыпаться пока его не вытащат из-под обстрела.
Сделало ли это их ближе? Конечно. Поэтому первый поцелуй был далек от нежности так же как облапанная худосочная задница от приключений. Эти отношения начинались и обрывались так же резко как подписывались приказы об очередном назначении. Аарен то уезжал, то возвращался с радостной улыбкой. Дику же оставалось только ждать. Или его или пулю в голову.
Он вернулся домой спустя год после официального приказа о расформировании. Уволенный с почетом из-за боевого ранения в должности полковника. С счастливым до беспамятства Ладлоу висящим на правой руке и абсолютным непониманием что делать на гражданке. Отец был в ярости. Мать украдкой смахивала слезы и даже прижала к себе в объятья растроганного Аарена.
Они прожили вместе с писакой год. Ровно столько, чтобы акклиматизироваться в уютной квартире вместо пропахшего солдатней барака, научиться расслабляться в чужих объятьях и даже найти себя в новой профессии пожарного. А потом жизнь сложилась словно карточный домик.
Ладлоу направлялся в очередную горячую точку. Вызвался сам, герой гребанный. Его не останавливали факты о том, что там все куда хуже чем обычно, увещевания, просьбы и угрозы. Даже брошенная в сердцах на пол любимая кружка. Герой сорвался с забитой сумкой и рабочей техникой будто бы его ничего вовсе и не держало. В следующий раз Хаммер увидел его уже в больнице. Банальная авария. Не пуля. Не мина. Его погубила плохая погода и невнимательный водитель. Вот так просто.
А дальше - пустота.
Чувство утраты, несправедливости и ярости выжигали внутренности похлеще крепкого виски. От того ни в общую квартиру ни в этот город Хаммер так и не вернулся. Уехал не глядя на оставленные вещи, совместные фото, так и не убранные черепки разбитой кружки. Старательно убегал от собственной вины и докатился аж до Кетчикана, не сразу понимая, что именно этот город выпотрошит его до основания.